Тени забытых предков (Тіні забутих предків, 1965) Баллада о бомбере (Украина, Россия, 2011) Мультсериал «Казаки» (Украина, 1967-1995) За двумя зайцами (1961) Битва за Севастополь (Незламна, 2015) Влюбленные в Киев (Украина, 2011) Белая гвардия (2011). Телесериал по одноимённому роману Михаила Булгакова Богдан Хмельницкий (1941) Матч (Украина-Россия, 2012)


Трепанация телевизора. Диалектика надувного, надувающих и надуваемых

1 звезда2 звезды3 звезды4 звезд5 звезд6 звезд7 звезд8 звезд9 звезд10 звезд (голосов: 16, средний балл: 9,31)

Дата: 21.05.2011 Автор: Рубрики: Зри в корень, Экспертиза Метки: , Версия для печати

Трепанация телевизораВ одной из последних премьер Национальный центр театрального искусства им. Леся Курбаса решил вложить свои артистические персты в самые что ни на есть актуальные язвы современной отечественной культуры. В сценической композиции «Вариации для сякухати, телевизора и голоса» курбасовцы предприняли попытку осмыслить воистину демоническую роль ТВ в нашей жизни. Давно пора! Постановочно зрелище оказалось достаточно любопытным. Правда, с «перстами» авторы изрядно промахнулись. Не совсем туда их, по-моему, сунули…

«Вариации» основаны на повести Оксаны Забужко «Я, Милена» (1997), но сама по себе сценическая версия этого текста не имеет конкретного автора и в аннотации отрекомендована как «результат вольных дискуссий творческой группы» в составе Романа Веретельника, Евгения Копьева, Галины Стефановой и Александра Чайки.

Что ж, этот ход хорошо известен как старинный прием авангарда: демонстративное растворение индивидуального авторства в коллективном «арте(ф)акте». При этом с посланием к публике обращается не конкретный автор-индивидуум, а кооператив соавторов или как бы анонимный «порядок вещей».

Искусство есть спагетти, не пачкаясь

Сам по себе такой подход курбасовцев к инсценизации прозы Забужко — нечто вроде бунта на корабле. Ведь повесть «Я, Милена», начиная уже со своего названия, построена как раз на обратном — на почти сплошном (не)прямом авторском монологе. Чем, собственно, и отличаются все известные мне тексты г-жи Забужко — пионерки украинского литературного сексизма-феминизма.

Причем степень эгоцентризма этого автора такова, что он (автор), как мне кажется, органически не способен входить в образы собственных персонажей, как в «других», и строить дискурс иначе, чем не от себя персонально. Это Толстой или Флобер могли сказать: «Я — Анна». Или: «Я — Эмма». Тогда как все тексты г-жи Забужко и все действующие у нее лица, как в карцере, замкнуты в образе мыслей этого автора лично и содержательно тем же ограничены.

А потому как бы всякая новая работа, выходящая из-под этого пера, формально ни называлась, каждую из них по существу следует именовать «Я, Забужко». Причем такой лейбл будет полностью исчерпывать и содержание всякой вещи. Говоря иначе, это автор гиперлирический. Он способен писать лишь от первого лица и только о нем же — о чем бы при этом речь ни шла.

Само по себе это и не хорошо, и не плохо, но просто особенность, благодаря которой, прочитав одну работу г-жи Забужко, — во избежание тавтологий и экономии усилий для — можно не читать все остальные. А зная этого автора лично, можно и вовсе не знакомиться с его творчеством, ибо в последнем не будет ничего нового по сравнению с первым. Вечный, увы, комплексный обед из трех дежурных блюд: наваристый национал-украинский борщ, макароны по-феминистски и чуток «полевого секса» на десерт.

В известном смысле все написанное Забужко (и в частности, «Милена») по стилю на самом деле отличается изрядной «макаронностью». Эти стенограммы авторского сознания без пауз-точек тянутся невыразимо долго, как ухваченная с тарелки за один конец спагеттина. А потому, чтобы уловить хоть кусочек смысла в такой прозе, читателю приходится «перекусывать» читаемое (т. е. ставить воображаемые точки) где попало, а уж потом реконструировать гипотетический общий проект вещи по полученной «нарезке».

Из сказанного априори ясно, что Курбас-центр, взявшись за подобный литературный материал, поступил скорее парадоксально, чем логично. Для постановки избрано произведение, со стилем которого режиссуре придется нещадно бороться, втискивая его в формат театрального зрелища.

Однако если иметь в виду, что перед нами, как сказано, корпоративно-сценические «вариации» труппы всего лишь по поводу Забужко, то в этом все же есть толика логики. Это логика самоутверждения в борьбе с чужим стилем. Один мой приятель в детстве имел обыкновение есть спагетти с ножницами, которыми он отрезал вечно болтающиеся изо рта макаронины. Нечто подобное для себя остроумно придумали и курбасовцы.

Исчадия эфира

На сцене актриса (Галина Стефанова) зачитывает-разыгрывает нескончаемый монолог Забужко-Милены о ее судьбе на ТВ, а параллельный звукозрительный ряд мультимедийного действа постоянно членит словесные «макароны» оригинала на более-менее удобоваримые короткие периоды-фразы. То периодически заглушая монолог натурными «техническими» шумами. То — отвлекая внимание зрителя посторонними видеофрагментами на полудюжине телеэкранов, расставленных по сцене. То — случающейся намеренной (?) невнятицей актерской речи. И — о чудо! — чем хуже слышно со сцены нон-стоп текст Забужко, тем более он кажется интересным.

Спектакль начинается с того, что перед зрителями появляется неведомый юноша с сякухати (разновидность японской бамбуковой флейты). В круге света он опускается на колени, тщательно устанавливает перед собой микрофон и выводит простенькую мелодию минут на пять. Таков пролог-запев, являющий публике исходный «прелести чистейший образец» и органичности искусства проявленье. Что и будет потом на наших глазах извращено бесами ТВ и составит сюжетику «Вариаций».

Тем временем из глубины сцены на флейтиста («сякухатиста»?) медленно надвигается главный герой, Милена, в металлически отсвечивающем жакете. Ясно, перед нами главный контрапункт всей вещи: естественность культуры vs машинальная техногенность цивилизации. Исходный камертон чистоты и органики уступает место как бы «механистичному» произнесению текстов г-жи Забужко актрисой, играющей Милену, и контрапункт дополнен: героиня — одновременно и исчадие ТВ, и его же жертва.

Правда, на периферии сознания начинает назойливо маячить неуместный риторический вопрос: а почему, собственно, авторы вдруг выбрали для зачина и названия «Вариаций» именно экзотичное сякухати, а не схожую по чистоте звучания гуцульскую сопилку, к примеру? Рабочая версия объяснения — из праздного пижонства.

Вскрытие показало: у «телика» души нет

Далее по ходу действия персонажи сами для себя деловито конструируют сценическое пространство: вносят детали декораций и свинчивают их в род башни. Расставляют телемониторы и размещают на них отрывки телепередач и проч. Такое обнаружение технологии представления, отрицание границ художественного пространства (сцены), множественные параллельные каналы детализации действия и т. д. — обычные приемы авангарда и в театре, и в кино.

Но в данном случае полифония средств выразительности, по-моему, имеет и образную нагрузку — мультимедийность сцены должна, видимо, практически продемонстрировать публике избыточность и хаотичность телепотока, который все более отчуждает (в Марксовом смысле этого слова) Милену от ее общечеловеческой и женской сущности.

Сначала мы увидим-услышим, как телевизор вторгается в личную жизнь героини прямо, так сказать, на дому. Узнаем, что «телик» по-вуайеристски следит за сексуальным бытом Милены — сотрудницы одного из каналов украинского ТВ. Дальше больше: «телик», напротив, начнет вбирать в себя героиню. Милена сначала просто ведет на ТВ передачи о несчастливых женщинах, но потом и сама оказывается не только среди своих персонажей внутри телекадра, но и по женской судьбе — в их числе.

К бесспорным достоинствам «гуртовой» постановки курбасовцами «Вариаций» следует, на мой взгляд, отнести яркий эпизод безнадежной встречно-протестной агрессии Милены против ТВ. Так, однажды героиня, самоотверженно сыгранная Стефановой в предельном диапазоне эмоций (от яростных попыток самосохранения до полного паралича воли), начинает совсем по-луддитски крушить телевизор, наверное, чтобы посмотреть: а где там у него внутри кроется тайна его могущества? Или — душа. Или — «ум, честь и совесть» и т. п. Совсем в духе вульгарно-материалистической анатомии времен Ренессанса, когда путем трепанации черепа наивные исследователи искали человеческие «мысли».

В конце концов, не найдя ничего «умного» и человечного в раскроенной на части коробке телевизора, Милена Стефановой одолжит «телику» свою собственную личность — гротескно вставит свою «настоящую» голову туда, где раньше ее изображение появлялось только в электронном виде.

Искренность и талантливость этого послания курбасовцев «телевизору» для меня несомненны, но было бы несправедливо при том не отметить и пару его явных изъянов. Мне кажется, ни сам автор «Милены», ни его инсценизаторы не обратили внимания на то, что их героиня, снедаемая молохом ТВ, вообще-то и заслуживает такого конца. А потому доля Милены отнюдь не трагична и, соответственно, вина ТВ не абсолютна.

На мой взгляд, Милена представлена и в повести, и на сцене как существо, решительно непригодное ни к любви, ни к нежности, ни к материнству — т. е. ни к одной из специфически женских добродетелей. А то, чего нет, немыслимо потерять.

Разумеется, это пришло из первоисточника Оксаны Забужко, которая, перманентно отстаивая суверенитеты феминности, в принципе не умеет «писать» любовь, хотя часто описывает секс или обозначает «чувство». Например, в «Милене» — через список эротических прозвищ, которыми партнеры награждают друг друга или даже отдельно взятые гениталии коллеги по постели. Хотя, понятно, ласково обращаться к любимому — это еще не любить. Нередко, наоборот, это значит легко (на словах) отделаться от трудов любви. То же касается и того, как такие персонажи у Забужко физически «кохаються».

И вот что интересно. Банальнейшая по натуре и интересам Милена, фактически изображенная у Забужко как существо вполне бесчувственное, в этом вполне конгениальна ТВ, которым и занимается. Два сапога — пара. То есть перед нами и в повести, и на сцене — не столько заявленное автором каннибальское поглощение жертвы (Милены) хищником (ТВ), сколько счастливое воссоединение родственных душ в их взаимном тяготении.

Воленс-ноленс получается: у кого с ТВ — идейная война, а кому оно — мать родна. Так и Милена все время сетует на ТВ, а сама по натуре — точно такая же, как и оно: демонстративная, пустая, эгоистичная. Схожему — сходное. А посему перед нами скорее история самообретения Милены в ТВ, чем драма ее самоутраты.

Молох пожирает «своих»

Показательна в этом смысле та часть повести-монолога Забужко, где Милена переживает гротескное раздвоение личности: одна половинка героини — это якобы настоящая, «хорошая» ее ипостась, а другая — якобы ложная. Первая взыскует чего-то высокого, а во второй обнаруживается, что Милене ради карьеры на ТВ пришлось-таки немало погрешить. В частности, поступаться принципами и оказывать разные деликатные услуги начальству по женской же части. И кто тогда убил — нож или убийца?

Таким образом, хотели того авторы «Милены» и «Вариаций» или нет, но они поведали печальную историю не столько об отчуждении одной отдельно взятой женщины от своей сущности в работе на ТВ-молоха, сколько, напротив, — о воссоединении в Милене двух ее органических половинок — идеальной и реальной. О воссоединении Милены «приличной» с самой собой двуличной, циничной и безлюбой. В кругу таких соображений ТВ действительно имеет шанс обрести собственную гендерную ориентацию: средний род поменяв на женский.

Заметили бы курбасовцы эти идейные посылы в исключительно «головных» текстах Забужко, то и смысл всей истории в их «Вариациях» можно было бы поставить с головы на ноги. Героиня в финале не становилась бы вечной узницей телекартинки и не являлась бы матери в виде искр и телепомех (как в повести), но, напротив, обретала бы своего рода вознесение в горний телеэфир и обретала бы райскую юдоль в награду за принесенные ТВ жертвы…

Жаль однако, что успешный эксперимент с формой в «Вариациях» не был сопровожден таким же экспериментированием в области смыслов. В итоге сценическая версия «Милены» завершается еще проще, чем литературная: героиня, оказавшись внутри телеэкрана, разделяющего реальное бытие и телевизионные видимости, символически преодолевает преграду. И дело не в том, что налицо банальный хеппи-энд. А в том, что остается без ответа главный вопрос, который был авторами же и спровоцирован: а почему, собственно, Милена так стремится к своему «подлинному» существованию, если всю жизнь по доброй воле (!) от него отдалялась?

В общем, мне показалось, что эта благодушная иллюзия финала «Вариаций» крайне далека от повседневно наблюдаемых нами на нашем ТВ реалий, где все не столь оценочно перпендикулярно, как на сцене: сякухати — «цаца», а ТВ — «бяка».

Хватая ТВ за живое

Для повседневности реального ТВ, по-моему, крайне характерна именно парадоксальность человеческих и общественных проявлений. Здесь почти ничто не является тем, чем кажется. Скажем, прямо-таки давеча в прямом телеэфире известный украинский литератор буквально душил в объятиях отечественного же художника. Но при этом в их духовную близость верилось мало, т. к. оба деятеля национальной культуры к тому же почем зря тузили друг дружку кулаками.

А следом выступил тоже весьма национальный, судя по вышиванке, поэт-демократ, который пообещал в точности исполнить завет Тараса Шевченко полтора века спустя после его оглашения: окропить родимую страну «злою кровью» ее, видимо, «нехороших» граждан. Даром что со времен Шевченко сменилось несколько поколений и общественных систем, да и завет классика изначально, прямо скажем, был по-большевистски гниловат. И примечательно здесь вовсе не то, что в этом случае как бы посланец культуры вещает от самой что ни на есть самородной дикости, а то, что такой конфликт формы с содержанием (первая умышленно дурачит второе) для нашего ТВ вполне обычен.

«Марксизьму тебе, Лушка, не хватает, марксизьму!» — говаривал один шолоховский персонаж. А мне кажется, что всякому, кто огульно осуждает ТВ как таковое, не хватает диалектичности и объективности мышления. Разве «фильм» — это просто пленка в коробках? И экранное звукозрелище во время сеанса — это по большому счету тоже еще не фильм. Настоящий «фильм» начинается тогда, когда «кино» нашего сознания начинает взаимодействовать с «кино», демонстрируемым на экране.

То же и с ТВ: оно не столько «показывает», сколько его «смотрят». Ибо настоящее ТВ — это копродукция телевидения, телезрения и телемышления. И каждая из этих составляющих настолько же хороша или плоха, насколько это ей позволяют остальные.

Как уже сказано, в «Вариациях» в качестве генеральной возникает тема об имманентной лживости и циничности ТВ. Перед спектаклем можно было получить DVD, где восемь экспертов — Тарас Возняк, Оксана Луцишина, Марьяна Савка, Галина Глодзь, Марианна Кияновская, Оксана Рыбарук, Максим Стриха и Мария Кривенко — все, кроме последней, — говорят о том же: о принципиальной вредности ТВ (и его новой ипостаси — интернета) для жизни подлинной культуры.

На том же допущении построена и «Милена» Забужко. Однако я решусь не согласиться с большинством хулителей ТВ. В этом пункте в жанр театральной рецензии напрашиваются включения из иных жанров. В частности — публицистика. И я не вижу причин для того, чтобы мультимедийные по средствам сценические «Вариации» Курбас-центра не прокомментировать в аналогично мультимедийном духе собственных «вариаций».

А был ли Савик?

«Если вы не любите собак, то, значит, вы просто не умеете их готовить», — шутка, приписываемая китайцам. А если вы не любите ТВ как источник сплошной лжи, манипуляций и низкопробных развлечений, то, значит, вы просто не умеете его правильно смотреть.

Полагаю, что демонизм ТВ во многом надуман, ибо существуют элементарные коды и навыки приготовления из сырых продуктов ТВ вполне питательного и полезного для ума и сердца телеменю. В том числе и адекватной информационной «закуски». То есть собственную телепрограмму можно и нужно готовить для себя самостоятельно, с толком и расстановкой. И потреблять со знанием «кухни», задумчиво и аналитично. И только тогда нас с вами телевизионщики не обманут.

Например, когда в августе 2008 г. о нападении Саакашвили на Северную Осетию с мгновенной оперативностью сообщило только российское ТВ, а все остальные телеканалы мира долгое время молчали, то мне сразу же стало ясно: информация от РФ — чистейшая правда. Ибо чтобы выдумать ложную версию случившегося, нужно время, а правду (тем более обличающую других) выкрикивают тотчас же. Так потом и оказалось.

Простейшие наглядные телефакты — ничто без некоторой осмысляющей их работы зрительского сознания. Так, мы уже привыкли, что украинские политики и деятели искусств устраивают в прямом эфире потасовки, но это вовсе не означает, что в Украине политические и художественные процессы (в том числе жизнь театра, ТВ и кино) просто кипят и бьют ключом. На самом деле этак энергично наша общая культура агонизирует. К каждой ситуации — свой ключ.

И вот когда на экранах мониторов, установленных в «Вариациях» прямо на сцене Курбас-центра, появился Савик Шустер во фрагментах из своего ток-шоу, то мне показалось, что курбасовцы замахнулись на художественное истолкование воистину уникального по своей социальной значимости «феномена Шустера». Ошибся, а жаль.

Ведь Савик Шустер у нас и самый красивый «по стране», и самый умный на ТВ. Недавно он стал позировать для медиа обнаженным, и сегодня кто угодно знаком с его подноготной. И тем не менее, на мой взгляд, «феномен Шустера» и по сей день остается вполне не разгаданным. Скажем, почему ныне, когда пик популярности этого телеведущего явно миновал и «Шустер Live» многие уже не смотрят, а многие смотрят с невыразимой тоской, он все равно на вершинах рейтингов? Как в анекдоте: мыши кололись и плакали, но все равно продолжали жрать кактус…

Попробую объяснить суть «феномена Шустера», как он мне видится. Обратите внимание: сегодня Савик Шустер, не делая в кадре своего шоу практически ничего, за кадром достигает практически всего. Мне кажется, что тайна агасферовой «вечности» г-на Шустера состоит в том, что он по большому счету в украинской журналистике… никогда и не существовал. Савик Шустер, по-моему, родом из народного мифологического сознания.

Действительно, если непредвзято осмыслить роль телевизионной личности г-на Шустера в его собственных ток-шоу, то с удивлением придется констатировать, что значение его собственных идей для любой общей дискуссии, которую он же и организовывает, крайне мало. Свое личное мнение этот теледеятель в студии обычно не высказывает, да и в борьбу чужих мнений по большей части не вмешивается.

Можно было бы объяснить такой факт журналистским объективизмом г-на Шустера, но этого не позволяет сделать другое обстоятельство, на которое с хронометром в руках уже обращали внимание «2000»: ведущий «Шустер Live» крайне субъективен и явно ангажирован в распределении регламентов между политическими оппонентами. И в том он устойчиво подыгрывает «оранжевым».

К тому же ни интеллектом, ни остроумием, ни находчивостью, ни эрудицией Савик на моей памяти ни разу не сразил свою аудиторию. Сегодня он с ленцой просто ведет элементарный конферанс «номеров» и при том почему-то продолжает пользоваться культовой популярностью. Даже после крушения «оранжевых». Вот и спрашивается: почему?

Изначально фигура Шустера была окутана аурой свободолюбия и подвижничества: правозащитник с радио «Свобода», изгнанник с московского ТВ, смелый и честный журналист-афганец, главное достижение «оранжевой революции» (по Ющенко), рафинированный интеллигент и т. п. И хотя почти ни одно из приписываемых г-ну Шустеру легендарных качеств не нашло убедительного подтверждения, а его познания в области футбола и кино (здесь он откровенно считает себя докой) и вовсе оказались смехотворными, шустеромания только нарастала.

Дальнейшее, понятно, развивалось по формуле, описанной еще Андерсеном и Гоголем: чем больше и «авторитетнее» простаки судачили о новой «звезде», тем пуще она набирала «блеску». И пусть при этом новая «звезда» оставалась тем, чем и была всегда, — «голым королем» или «черным квадратом», т.е. знаком «отсутствия присутствия», — «это», поданное в дорогой раме, предназначенной для коллекционного творения, производило искомое впечатление. Известно, значительность обрамления бросает отблеск на место, где должно быть обрамляемое. Рама отчасти «делает» картину, как титулы априори заставляют питать почтение к их носителям.

А еще чудесность многих явлений зависит от массовости изъявления удивлений. Так, лохнесское чудище стало знаменитым точно на тех же основаниях: о нем слишком много говорили, хотя ни один «лох» его так и не увидел. Философы называют это «гипостазированием абстрактных сущностей», т.е. опредмечиванием того, что вообще-то иллюзорно и нематериально.

Сеанс магии с последующим разоблачением

И секрет «феномена Шустера», по-моему, кроется в подобном же психосоциальном механизме. Плюс немножко «магии пустого места». Давно замечено: пустота завораживает. Подобные зоны и физического, и духовного пространства как бы взывают к своему заполнению. Вот и телефигура Шустера — наглядный пример материализации особого духа ТВ, способного заполнять любые пустоты воображаемого видимостями желаемого. Такой была и психосоциальная природа массового камлания на «оранжевом» Майдане.

В тогдашнем по сути шаманском действе (с бубнами и барабанами!) простые (ну о-очень простые) нынешние «русичи» на своей сакральной площади в окружении символов веры, идолов государственности и практически на племенном уровне заклинали будущее своего Отечества и свои собственные судьбы: «Нас багато, нас не подолати… И чтобы настала всеобщая свобода и любовь… И чтобы очутиться разом всем в Европе… И чтобы стало много еды…» и т. д.

А заблаговременно подготовленное к тому круглосуточное ТВ (новорожденный «5-й канал» и др.) и создание на Майдане фактически студийной обстановки с максимумом телетехники тот шаманский контент гипостазировало — наделило мнимой материальностью и заставило поверить в то, чего на самом деле нет и в данной ситуации реально быть не может.

Между тем то был настоящий праздник, т. е. повод для всех быть абсолютно праздным. Отдыхал и рассудок масс. Работало только коллективное воображение. И была ночь, и было утро — день первый «оранжевой» эры. И уже наутро после вакхического самозабвенья выяснилось, что всем надо бы практически «выходить в поле» и тупо работу работать. А это не всегда веселее гуляний. Да и не за то «революционеры» боролись. Свое дело знали, и им тотчас занялись только получившие власть.

Вспомним, именно в тот исторический момент «весь в белом» (см. выше перечень прелестей) к загрустившим массам и вышел г-н Шустер со своим легендарным ток-шоу, которое и стало субститутом закрывшегося на тот момент Майдана. А сам дотоле почти неведомый г-н Шустер стал совокупной ющенко-тимошенковской иконой Доброго Ведущего к Светлой Жизни.

Реальной власти приходится перманентно подтверждать радужные картины будущего из своих предвыборных авансов. Однако в том нет никакой нужды «в царстве не от мира сего» — на ТВ. И простодушные украинцы наполнили своими сокровенными надеждами и чаяниями содержательно практически порожний «контур» залетного международного мигранта без внятной профессиональной квалификации. И все увидели, что сие — хорошо.

Стоит ли удивляться тому, что фигура, наполненная всем самым хорошим и заветным, что только можно выдумать всем миром, так долго сохраняет авторитет у своих создателей? То есть в лице г-на Шустера имеет место памятник нерукотворный былым народа обольщеньям. И тем он дорог большинству. Ибо всяк творец неизменно влюблен в свое творенье, как Пигмалион — в Галатею. Кстати, то же касается и изысканной фигуры Юлии Тимошенко…

Диалектика надувного, надувающих и надуваемых

Беда в том, что такие фантомы массового сознания — вне зависимости от их пола — функционируют, как «надувные женщины». Как чистые формы-оболочки, лишенные собственной сути, но в нашем случае наполненные не воздухом, а плодами воображения своих пользователей. И, между прочим, «надувательство» такого рода способно хоть отчасти, но вполне реально соответствовать желаниям клиента. Вот и призрачность «феномена Шустера» в этом плане неабсолютна. Он вполне функционален, а потому тоже живуч. Как минимум в качестве некоего «мастурбационного» фактора демократии.

В Шустера украинская телеаудитория вдумала (вчувствовала, вмечтала, вфантазировала, вверила и т.д.) свои хронически репрессированные гражданские инстинкты и желания, т. е. он стал полноправным репрезентантом украинского коллективного подсознания.

Иное дело, что телефеномен «свободы от Шустера» (и неважно, ведут ли подобные шоу г-да Киселев, Куликов или г-жа Безулик) стал мощным стимулятором не реально-практического подхода украинцев к собственной общественной жизни, а именно «мастурбационного». В качестве средства суррогатного удовлетворения сиюминутных желаний народа, исполнение которых на самом деле отложено до неопределенного будущего.

Увы, привычка к полуиллюзорной сатисфакции наличных тяготений способна погубить что угодно, заставляя принимать за норму надувные ценности. Чего изволите желать? Свободы, равенства и братства? Пожалуйста! Возьмите эти абстракции и надуйте их себе до натурального вида. Хотите «правильной» национальной истории? Нате, надувайте на здоровье! Для того и майданы собираются на ТВ и в реальности…

Тут самое время защитить лично г-на Шустера. Он, как ясно из сказанного выше, если не действовал по роду службы, и вовсе тут ни при чем. Он — гражданин других, лучших стран, о чем раньше кичливо любил напоминать местной публике. Виновата ли красотка Эсмеральда в том, что о ней так размечтался урод Квазимодо? И Хлестаков в ревизоры не набивался, а просто ненароком попал в «свой» уездный городишко. Остальное сделали местные жители. И премудрый г-н Шустер, когда убедился, что дело не «катит» в РФ, просто точно просчитал время и место, где его(?) проект может быть оптимально реализован. Все остальное украинские граждане сделали сами — наполнили «оболочку» успешного европейца своими нереализованными желаниями тоже быть такими.

И вот уже не один год обе стороны регулярно получают от совместных действий какое-никакое, но ощутимое удовольствие-разрядку. И если сегодня г-н Шустер на сеансах своего ток-шоу сам выглядит не больно разговорчивым, то это, думаю, только по причине общей «утомленности солнцем». Подобно одному из персонажей Никиты Михалкова, наш шоумен внутренне, наверное, лениво приговаривает по адресу своей немалой аудитории, которая, по легенде, представляет всю Украину: «Сама… сама…»

И характерно, что при всей востребованности и популярности лично г-н Шустер в значительной мере так и остается «вещью в себе». Он не только крайне редко от первого лица высказывается о важных политических проблемах, но и о себе самом.

Однако как бы то ни было — всеукраинская ли «надувная женщина» Савик Шустер или просто продувная бестия — это именно тот случай, когда каждый получает свое по справедливости. И раздувшие имидж заурядного шоумена до размеров национального символа должны быть довольны, хотя, вне сомнений, они в итоге и сами будут надуты своим созданием. И надувающий целую страну шоумен всенепременно останется в барыше, удовлетворив немалое честолюбие и получив гонорары во множестве касс (и не только на ТВ). И надуваемые довольны еженедельными сеансами «свободы» надувной, телевизионной, хотя тем они регулярно отдалялись от свободы подлинной.

…В чем проблема? В прорыве к реальности, к «сякухати» и к самим себе сквозь телевизор и его демонологию. Как о том и заговорил в «Вариациях» Курбас-центр. Спасибо ему.

Александр Рутковский
Еженедельник 2000
Руська правда  



Популярные темы: Кто воспитывает наших детей? Мы или телевизор? Телереклама: Как распознать промывание мозгов Инфоштамповка: стереотипизация как один из основных приёмов вражеской пропаганды
 


Форма добавления комментариев